интервью журналу TimeOut (СПб)

1. Париж - город-легенда, город-миф, с ним связана масса клише и стереотипов. Ваше первое впечатление от Парижа - чего вы ждали, в чем оправдались и не оправдались ожидания. Чего не ждать от Парижа?
МК: Мой первый визит в Париж состоялся еще до крушения СССР, в 1991 году. В нем было очень много авантюрного и рискованного. Позднее этот период своей жизни я подробно описала в своем романе «Домик в Буа-Коломб». В тот момент, правда, личностей, отправившихся в Париж на поиски неизвестно чего, причем не только из России, а из всех стран Восточной Европы, можно было встретить там на каждом шагу. Более того, многие из них, в отличие от меня, даже не знали французского - что вовсе не мешало им строить наполеоновские планы на будущее. Ну а я тогда почти сразу же оказалась фактически без средств к существованию, поэтому приходилось подрабатывать, ухаживая за старушками и детьми. С жильем тоже случались проблемы. В частности, какое-то время я провела в одном из сквотов, принадлежавшем русским художникам-эмигрантам, который находился на рю Жюльет Додю. Сейчас уже нет, увы, ни самого сквота, ни Алексея Хвостенко, ни многих других известных художников и поэтов, с именами которых так или иначе связывают это, тоже уже ставшее легендарным, место... Так что мое знакомство с Парижем началось вовсе не с музеев, легенд и мифов. И, наверное, это к лучшему. Поскольку музеи всегда навевали на меня чувство глубочайшей скуки, и я до сих пор стараюсь избегать туристических поездок, особенно в сопровождении навязчивых экскурсоводов.
2. Ваш успех в Париже. Отношение к русской культуре в Париже. Стереотипы и ваш личный опыт.
МК: У России и Франции практически всегда были особые отношения, даже в советские времена. Хотя, наверное, в начале 90-х интерес к русской культуре был все-таки поживее, чем сейчас, так как в те годы он подогревался еще и известными политическими событиями. И некоторые последствия повышенного внимания к русским со стороны парижан мне довелось испытать на себе. Как-то один мой парижский знакомый, исключительно шутки ради, представил меня своим юным друзьям из поп-группы «2be 3» - а эта группа находилась тогда на пике своей популярности - в качестве внучки Ленина. Ну и я тоже в шутку подтвердила этот факт. Однако к моему глубочайшему удивлению они восприняли эту информацию абсолютно серьезно. После чего передо мной самым невероятным и чудесным образом открылись двери многих парижских клубов, причем совершенно бесплатно.
Но я бы, пожалуй, не стала говорить о каком-то своем чрезмерном успехе в Париже. Хотя в чем-то мне действительно сильно повезло. В частности, мне удалось близко познакомиться с вдовой Луи-Фердинанда Селина, Люсетт Детуш, которая до сих пор живет в парижском пригороде Медоне. Общение с Люсетт, как и сама атмосфера дома, где Селин провел последние годы своей жизни, очень помогли мне в работе над переводом романа Селина «Смерть в кредит», а затем и других его книг.
3. Что знают о Петербурге в Париже, с чем ассоциируется Петербург (Мариинский, Эрмитаж, балет, романсы, водка, эмигранты? или?)
МК: По моим наблюдениям, Петербург у большинства парижан все-таки ассоциируется с классической русской литературой 19 века. И прежде всего, с Достоевским. С этой точки зрения, именно Достоевский, а не Пушкин, как мне кажется, в гораздо большей степени заслуживает звания «наше все».
4. Что обязательно надо сделать /увидеть в Париже
МК: Для начала можно просто пойти в Латинский квартал и купить греческий сандвич.
5. Для вас Париж – это…
МК: Один из трех городов, наряду с Петербургом и Шепетовкой, оказавших на меня наибольшее влияние. Поскольку в детстве я провела достаточно много времени у бабушки в Шепетовке, где, кстати, тоже есть свои достопримечательности. Например, музей Николая Островского, автора культового советского романа «Как закалялась сталь».
6. Есть ли в Париже места, где вы чувствуете себя, как дома, напоминающие вам о Петербурге?
МК: Такое случается всякий раз, когда я встречаю на улице громко орущего пьяного или сумасшедшего. Последних, правда, на улицах Парижа гораздо больше, чем в Петербурге. Поэтому в аналогичной ситуации в Петербурге я обычно вспоминаю Париж.

TimeOut (Спб) №8 (194) / 16 - 29 апреля 2010 г.

интервью журналу «СОБАКА.РУ»

Что заставило вас взяться за "Мою теорию литературы"?

М.К.: Я знаю, что многие ждали от меня очередного романа. Но меня пугает пример некоторых отечественных писателей, которые достаточно бодро начали в 90-е и сейчас продолжают в том же духе, порождая кучу разоблачительных банальностей по поводу СМИ, гламура, рекламы и прочих иллюзорных и неподлинных сущностей окружающего мира. Отчего их произведения сегодня производят впечатление какой-то жуткой архаики. Тем более, что для людей моего поколения так называемые «шестидесятники» некогда уже были чуть ли не олицетворением мировой пошлости. Естественно, мне бы очень не хотелось занять постепенно освобождаемое ими в пространстве культуры место. Мне кажется, что нынешнее время существенно отличается, от того, что было десять лет назад, и я его не то чтобы совсем не понимаю, но оно меня пока как-то не очень вдохновляет. Поэтому я и решила немного от него отвлечься, в том числе и буквальном смысле этого слова, обратив свой взгляд в прошлое и на некоторые достаточно отвлеченные идеи и проблемы.


Чем она отличается от "Моей истории русской литературы" по форме, тональности?

М.К.: В «Моей истории русской литературы» гораздо больше фактов, того, что можно охватить взглядом, потрогать руками. А должна сказать, что я терпеть не могу схоластику и всегда очень опасалась и старалась избегать разного рода бесплотных мыслей и идей. Поэтому теория для меня гораздо более сложный жанр, чем история. Можно, наверное, сказать, что в своей новой книге я попыталась подойти к решению некоторых метафизических вопросов, по возможности не отрываясь от земли и физического мира.

Какие "многотомные гипсовые кубы" вы без жалости отправили бы на свалку истории?

М.К.: Если говорить о книгах, то их все же лучше сжигать, а не выбрасывать. Даже если речь идет о воображаемом огне, все равно и в мыслях как- то приятней представлять именно огонь. Ибо огонь очищает. Не говоря уже о том, что на свалках обычно обитают бомжи. Они тоже люди. Зачем им лишний мусор, да еще такой, который засоряет не только окружающее пространство, но и мозг. Так что будь моя воля, я бы, вероятно, учредила что-то вроде инквизиции и с удовольствием сжигала некоторые книги, причем желательно вместе с их авторами. Правда, хорошо бы, еще решения по таким вопросам принимали более-менее искушенные люди. На меня, например, много лет назад давил «Капитал» Маркса, в том числе и своим внушительным объемом, а теперь, наоборот, едва ли не самой бессмысленной и вредной книгой представляется Библия, которая в те годы была окружена загадочным и романтичным ореолом. Согласитесь, все-таки странно, когда человек, которому привиделся огненный куст или же спускающаяся с неба лестница, занимает в человеческой истории место рядом с Александром Македонским и даже выше. Вряд ли такой подход к жизни может быть полезен молодым и полным сил людям. Вот Библию я бы сегодня, пожалуй, действительно отправила именно на свалку к бомжам. Пусть утешаются.

Каких конкретно авторов и какие жанры вы исследовали в книге? Капитал и Библия тоже фигурируют?

M.K.: Классики марксизма и Библия проходят сквозной линией через всю мою книгу, поскольку являются неотъемлемой частью окружающего меня мира. Я пишу о кино и литературе, о мужском и женском романе, о постмодернизме и масскультуре, есть даже глава о баснях... Но сразу бы хотелось оговориться, что я ничего не исследую, так как любое исследование предполагает наличие объекта исследования, за которым исследующий его субъект часто бывает почти не виден. Меня всегда смущала эта странная двойственность, свойственная современной культуре: читаешь какую-нибудь статью, и в ней так много глубокомысленных слов и выражений, а встречаешь ее автора, и тот вдруг оказывается далеко не таким умным. В своей книге я стараюсь избегать подобного раздвоения личности.


Где в литературе сейчас бьется жизнь?

М.К.: Я думаю, что жизнь находится в глубоком и совершенно неразрешимом противоречии с литературой. Как только слова перестают волновать и начинают вызывать у читателей что-то вроде восхищения, произведение становится так называемой литературой и превращается в безжизненный музейный экспонат. Поэтому не стоит искать живое и настоящее там, где всерьез обсуждают профессионализм и умение автора располагать слова в том или ином порядке, как это, например, делают сейчас литкритики и члены жюри всевозможных литературных конкурсов и премий. Произведения, в которых, как вы сказали, «бьется жизнь», могут находиться только за пределами этой «мертвой зоны». Вероятно, тут следует даже рассуждать от обратного. С этой точки зрения мне был достаточно близок круг авторов «Митиного Журнала», который, к сожалению, уже несколько лет не выходит.

Вас не пугает девятый вал информации в сети, когда все трудней становится выискивать алмазы в шлаке?

М.К.: Наоборот, мне почему-то кажется, что развитие интернета может способствовать возвращению человечества к временам свободного общения и единичных рукописей, как это и было во времена Античности, к примеру. Так что трудность, с которой теперь приходится сталкиваться людям при поиске информации, может оказаться вполне благотворной. Ведь ситуация, когда один человек при помощи печатного станка оказался способен практически мгновенно навязывать свое творчество тысячам и даже миллионам людей, на самом деле, длилась не такой уж долгий исторический период времени. И даже нынешнее положение дел в культуре уже выглядит куда более естественным. Другое дело, что однажды дорвавшиеся до печатного станка личности, провозгласившие себя писателями, так просто свои позиции тоже вряд ли сдадут. Но именно они обычно и являются главными поставщиками шлака в литературе.


Каким вы хотите видеть читателя своей книги?

М.К.: Поскольку я издаю свои книги крайне небольшими тиражами, и они попадают далеко не во все магазины, а попав туда, достаточно быстро расходятся, то у моих читателей должно быть хорошо развито зрение, нюх, должно быть все в порядке с реакцией… Короче, у них должны быть прекрасно развиты животные инстинкты. Вот это сейчас, по-моему, самое главное.

Как я понимаю, вы отправились в Париж, чтобы написать теперь книгу о современной французской литературе. А высказаться о нынешней литературе в России вам не хотелось бы?

М.К.: Я сейчас в Париже несколько с другой целью. Визит, непосредственно связанный с упомянутой вами книгой, на написание которой я получила грант французского правительства, состоится, видимо, уже в следующем году и будет значительно более продолжительным. Что касается желания высказаться о литературной ситуации, то это, наверное, задача критиков. Я же всегда ощущала себя исключительно автором художественных произведений, к каковым безусловно относятся и «Моя теория литературы», и «Моя история русской литературы». Некоторую путаницу в ситуацию вносят разве что названия этих книг. Но для того они и были написаны – чтобы внести в этот мир как можно больше путаницы и смятения.


Не задумываетесь ли вы о смене альтер эго?

М.К.: Если речь о моем псевдониме, то это не совсем альтер эго -- скорее маска. И это только кажется, что маска призвана что-то скрывать: как и любая другая часть туалета она способна сказать о человеке гораздо больше, чем его обнаженное тело, например. В этом отношении мне не очень близко современное искусство с его тягой к разрушению форм и обнажению, и больше нравятся парики и плотно затянутые корсеты восемнадцатого века. В искусстве, как и в жизни, нет ничего хуже, чем псевдо смелость и псевдо искренность, а большинство современных художников, по моим наблюдениям, просто не ведают, что творят и, по меньшей мере, нуждаются в помощи психоаналитика. Правда, по мере того, как маска становится узнаваемой, она перестает выполнять свою функцию и как бы спадает с лица. Однако на официальных приемах некоторые личности все еще продолжают испытывать затруднение при произнесении моего литературного имени, так что уже хотя бы по этой причине я не чувствую пока никакой необходимости что-либо менять в своем облике.


Беседовал Евгений Лазаренко

Опубликовано с небольшими сокращениями в ж. «СОБАКА.РУ» (Спб) , декабрь, 2009 г.

ответы на вопросы для московского сборника, посвященного "известным людям, ведущим блоги"

1.Вы пишете: «Самое печальное, когда писателю приходится работать писателем». Поясните, пожалуйста, что Вы имели в виду.

М. К.: Дело в том, что истинное предназначение писателя заключается в преодолении литературы. А когда писатели становятся писателями, да еще начинают получать за это деньги, то у них в голове часто возникает серьезная путаница, и они перестают понимать, чем они на самом деле должны заниматься. Такая же неразбериха воцаряется и в мозгу читателей, которые и без того постоянно путают писателя с писателем, и наоборот. Поэтому я считаю, что писателю желательно иметь какую-нибудь далекую от литературы профессию и заниматься на досуге чем-нибудь попроще: например, лечением людей, адвокатской практикой, бизнесом или даже политикой.

2.Вы Кавалер французского Ордена Литературы и Искусства ( l’Ordre des Arts et des Lettres). Что для Вас значит эта награда?

М.К.: Маруся Климова - Кавалер Ордена Литературы и Искусства. Совсем неплохо звучит, по-моему. Уже только ради этого, безусловно, стоило жить и работать.

3.Расскажите, пожалуйста, о Марусе Климовой. Это псевдоним? персонаж? маска? Что Маруся Климова думает о Татьяне Кондратович, а Кондратович о Климовой?

М.К.: Мне кажется, что я уже отчасти ответила на Ваш вопрос. Если бы орден получила Татьяна Кондратович, то на ее груди эта награда смотрелась бы, вероятно, куда более банально и блекло. А Марусе Климовой даже государственная премия будет к лицу. И поскольку я с годами заметила, что очень ко многим вещам в жизни и творчестве отношусь как к деталям туалета, то с этой точки зрения Маруся для меня имеет бесспорное преимущество перед Татьяной. Хотя я впервые подписала свою книгу таким именем уже очень давно, еще до распада СССР, и, честно говоря, без прицела на какие-либо государственные награды.

4. Какую из книг Маруси Климовой считает самой важной Татьяна Кондратович? Маруся Климова согласна с такой оценкой?

М.К.: Практически все мои знакомые уже давно называют меня Марусей, поэтому я не могу сказать, что страдаю от раздвоения личности. Так что, если не возражаете, я буду просто говорить от первого лица. Наверное, это «Моя история русской литературы». Хотя бы уже потому, что для меня, как и для любого писателя, всегда особенно важна самая последняя книга. Ибо каждая новая книга для того и пишется, чтобы тщательно завуалировать все наиболее существенное и значительное, о чем ты по молодости и глупости проболталась в своих предыдущих книгах.

5. Вас называют «самым гуманным прозаиком современности». Вы согласны с этой характеристикой? Что такое, на Ваш взгляд, гуманность?

М.К.: Скорее, я воспринимаю это определение как комплимент. Хотя на самом деле я его вряд ли заслуживаю. Но все равно, мне такая характеристика чрезвычайно льстит. Поэтому я когда-то давно и поместила ее в свою биографию в интернете. Возможно, тут сказалось еще и то, что в своем романе «Домик в Буа-Коломб» я описываю вполне реальную историю, как мои парижские знакомые всерьез приняли меня за внучку Ленина. А Ленин, как известно, долгое время считался «самым человечным человеком», или же гуманным, если хотите, так как «гуманность» в переводе на русский и означает «человечность». Вот у некоторых людей, прочитавших мой роман, вероятно, путем сложных ассоциаций и осталось ощущение, что они имеют дело с самым гуманным писателем современности. Иначе я этот феномен объяснить никак не могу.

6. Вы перевели на русский язык многие произведения Луи-Фердинанда Селина. Почему именно этот автор? Что привлекает Вас в его творчестве? С каких произведений, на Ваш взгляд, следует начинать знакомство с творчеством Селина?

М.К.: Селин всегда пишет, в сущности, об одном. Так что начинать знакомство с ним можно практически с любой книги – ничего принципиально нового в других его книгах вы уже не найдете. Мне даже доводилось слышать, как некоторые читатели упрекают его в однообразии. Однако это всего лишь верность своему стилю. В природе ведь все так и устроено: когда кто-то хочет грушу, он тянет свою руку именно за ней, а не за яблоком, например. Очень важно, чтобы автор всегда оставался самим собой, а каждый читатель уже сам решит, чего именно ему в данный момент хочется. Серьезные писатели вообще редко отличаются большим разнообразием тем и образов. Чрезмерная разносторонность обычно свойственна графоманам.

Что касается переводов, то много-много лет назад я начала переводить роман Селина «Смерть в кредит», повинуясь чистому интересу а, возможно, даже по какому-то фатальному стечению обстоятельств. Тогда еще само имя Селина находилось под запретом, поэтому никаких реальных практических целей я в тот момент перед собой не ставила. По аналогии с карточной игрой, можно даже сказать, что я наугад вытащила первую приглянувшуюся мне карту из колоды, которая потом сыграла важную роль в моей судьбе. Тем не менее, сегодня я все чаще думаю, что во избежание путаницы, о которой я уже тут говорила, мне, вероятно, стоило бы выбрать себе в качестве профессии что-нибудь максимально далекое от литературы. Дело в том, что когда переводом занимается уже сложившийся литератор, с достаточно хорошо узнаваемым собственным стилем, то его личность невольно накладывает отпечаток на все, что он делает и в этой сфере. И тогда сразу же возникает множество разговоров и пересудов на тему влияний и заимствований. Хотя, на самом деле, совершенно непонятно, кто на кого больше повлиял: Пастернак - на «русского» Шекспира, или же Шекспир - на Пастернака. Нечто подобное, мне кажется, происходит сейчас и в моем случае с Селином. Это, безусловно, достаточно близкий мне человек, но я бы все равно предпочла, чтобы меня ни с кем не путали. Правда, несколько лет назад я натолкнулась на одного писателя – кажется, родом из Сибири, – который в крайне бурной форме выражал свое неудовольствие моей переводческой деятельностью и, насколько я поняла, исключительно потому, что в моих переводах Селин оказался не таким гладким, возвышенным, духовным, добрым и интеллигентным, как он сам. А этому товарищу почему-то непременно хотелось быть похожим именно на Селина. Вот, может быть, после таких случаев как- то невольно начинаешь думать, что Селину все-таки повезло с переводчицей. Посмертная судьба большинства писателей обычно бывает просто ужасна: даже самые яркие из них со временем превращаются в таких вот добрых причесанных интеллигентных дебилов и бесследно растворяются в окутывающей этот мир всепоглощающей пустоте, именуемой «духовностью».

7. Несколько слов о Жане Жене? Если бы Вам пришлось описать его творчество одной фразой — что бы Вы сказали? Или это невозможно? Кто для Вас ближе — Селин или Жене? Почему?

М.К.: Мне кажется, что самое точное определение творчества Жене уже дал Юкио Мисима, который характеризовал его как писателя, который «всю свою жизнь стремился возвысить унижение».

Жене, как известно, был крайне левым, встречался с Арафатом, поддерживал тесные контакты с «Черными пантерами», а Селин, наоборот, имеет репутацию чуть ли не фашиста и расиста. Даже по своему писательскому стилю они составляют полную противоположность друг другу. Может быть, по этой причине мне сложно отдать предпочтение кому-нибудь из них, настолько они уравновешивают друг друга в моем сознании.

8.В Вашем блоге читаем: «В то время как самые умные извлекают максимальную выгоду из своей глупости, дураки становятся жертвами собственного ума». Не могли бы Вы привести примеры? Например, из отечественной литературы?

М.К.: Весь советский период русской литературы является яркой иллюстрацией этих слов.

9. Расскажите, пожалуйста, о журнале «Дантес».

М.К.: Первый номер этого журнала вышел десять лет назад и, как нетрудно догадаться, был приурочен к 200-летию Пушкина. Второй номер, посвященный 30-летию Владислава Юрьевича Мамышева-Монро, появился чуть позже. В редколлегию журнала помимо меня вошли еще Дмитрий Волчек, Вячеслав Кондратович и Ярослав Могутин. Реакция читателей и критиков на журнал оказалась вполне предсказуемой, но неправильной. Все желающие убедиться в справедливости моих слов могут и сегодня познакомиться с его содержанием на сайте «Митиного журнала», так как бумажные экземпляры практически сразу после выхода стали раритетом.

10. Вы — автор книги «Моя история русской литературы». Согласны ли Вы с мнением, что это чисто «женский» взгляд на литературу? Делится ли литература на «мужскую» и «женскую»? А если делится, то в ком прячется это различие — в авторе или в читателе? Иными словами — может ли женщина писать «мужские романы» (не в качестве стилизации, эксперимента, игры, — а просто писать «по-мужски», потому что так у нее выходит)?

М.К.: Естественно, мне чрезвычайно льстит, что в «Моей истории русской литературы» находят чисто женский взгляд на литературу. Более того, я нисколько не сомневаюсь, что в самом ближайшем будущем, уже мужчины будут задаваться вопросам, могут ли они писать, как женщины. Женщинам же и сейчас совершенно незачем «писать по-мужски» или даже ломать себе голову над тем, получится у них так или нет. Ибо это совершенно тупиковое направление в литературе, которое к настоящему моменту полностью себя исчерпало.

11. Говоря о награждении Орденом Литературы и Искусства, Вы цитируете слова одного из героев Жана Жене: «Красота — это единственное, что я признаю». Что для Вас красота?

М.К.: Честно говоря, как-то никогда не задумывалась над природой красоты. Да и зачем? Есть ведь философы, у которых, наверняка, всегда найдется ответ на подобный вопрос.

12. Вы пишете о том, что читательские массы создают автора — от Канта до Петросяна. Есть ли известные авторы, которых это влияние затронуло минимально?

М.К.: Действительно, я считаю, что волны читательского негодования порой годами шлифуют некоторые художественные объекты, подобно тому, как море обрабатывает прибрежные камни и скалы, придавая им неповторимую форму и выразительность. В результате в фигуре того же Петросяна появляется нечто настолько монументальное, что его вполне можно поставить в один ряд с Кантом, Гегелем или Марксом. Но есть ли смысл перечислять тут тех писателей, чей облик лишен подобной законченности? По-моему, в современной мировой литературе таких - подавляющее большинство.

13. Если бы в «Моей истории русской литературы» была глава о Марусе Климовой — не как об авторе этой книги, а как о писательнице, на которую сам автор смотрит со стороны, как смотрит на Толстого и Северянина, — что было бы в этой главе?

М.К.: Я не очень люблю иносказания, но, вероятно, это глава была бы посвящена такой маленькой щепочке или же спичке, случайно попавшей в кадр финальной сцены фильма о гибели Титаника, которая, как известно, снималась в ванной. После чего некоторые наиболее наблюдательные зрители, присутствовавшие на показе этого фильма, немного повеселились.

14. Отрывки Вашей книги «Так когда-то говорил Заратустра» можно прочесть в Интернете. Представьте, пожалуйста, эту книгу.

М.К.: Сейчас, она вошла в качестве составной части в мою новую книгу «Моя теория литературы», которая в настоящий момент готовится к печати и должна скоро выйти в свет. Поэтому ее теперь, вероятно, стоит обсуждать именно как часть этой книги.

15. Вы пишете: «Никакая любовь просто невозможна без присутствия где-нибудь поблизости этого третьего, которому можно было бы своим возвышенным чувством основательно досадить. ( … ) Уберите объект тайного садирования, и вся любовь сразу же улетучится». Это касается только любви между мужчиной и женщиной или любви вообще?

М.К.: Любви вообще.

16. Рассуждая о запрете на эротику, Вы пишете: «это всегда проявление агрессии сытых против голодных». Это касается любой цензуры? Есть ли что-то в литературе, в искусстве, что Вы считаете нужным запретить? И можно ли что-то запретить в принципе?

М.К.: Неплохо было бы запретить ту же любовь, например. В «Моей теории литературы» одна из глав так и называется: «Запретить любовь!» По-моему, это гораздо более опасное явление, чем эротика или порнография. Хотя бы уже потому, что их, как раз, запретить куда проще.

17. Вы признаны самым знаменитым и знаковым персонажем Петербурга в области искусства. Как Вы относитесь к славе, признанию?

М.К.: В свое время Пастернак написал довольно странные стихи на эту тему, смысл которых, признаюсь, долгое время от меня ускользал. «Быть знаменитым некрасиво,|| Не это поднимает ввысь,|| Не надо заводить архивов,|| Над рукописями трястись… » Однако сегодня те, кто хоть немного знаком с психоанализом, без труда могут восстановить, что на самом деле хотел сказать запуганный и затравленный властью и окружающими поэт. Для этого просто нужно слегка сместить акценты и заменить одну частицу. И тогда его стихи будут звучать так:

Быть знаменитым и красивым –

Лишь это поднимает ввысь:

Не надо заводить архивов,

Над рукописями трястись!

Забавно, что Пастернак всегда очень ценил Северянина, перекличка с которым очевидным образом тут присутствует, особенно в отредактированном мной варианте. Должна сказать, что Северянин тоже является одним из моих самых любимых поэтов. В «Моей истории русской литературы» ему даже посвящена целая глава, которая так и называется «Идеальный поэт». О Пастернаке такого я, к сожалению, сказать не могу. Ибо я никогда не понимала, зачем читать произведения поэтов и писателей, произведения которых нуждаются в такой долгой и нудной расшифровке.

Но все это я говорю к тому, что надо быть очень внимательным, когда имеешь дело со знаменитыми людьми, поскольку на роль так называемых «великих» и «гениев» человечество часто выдвигает таких своих представителей, которые готовы подкидывать массам мысли и идеи, удобные и выгодные определенным группам людей. В данном случае Пастернак, например, явно подыгрывает наиболее ушлым и предприимчивым личностям, направляя в ложном направлении и устраняя с их пути лишних конкурентов, которые отнесутся всерьез к его словам. Тогда как совершенно очевидно, что для любого нормального человека со здоровыми инстинктами стремление возвыситься над окружающими, в том числе и путем обретения славы и известности, является абсолютно естественным состоянием. И не так важно, что Пастернак при жизни находился в достаточно сложных отношениях с официальной властью, гораздо интереснее, что процитированные мною стихи и в советские времена входили практически во все антологии поэзии, предназначенные для детей и юношества.

18. Вы — основатель фестиваля петербургского декаданса «Темные ночи». Что для Вас главное в этом фестивале? В чем, на Ваш взгляд, его сущность, идея, атмосфера?

М.К.: Мы организовали этот фестивали вместе с главой Новой Академии изящных искусств Тимуром Новиковым. Смысл этого фестиваля, думаю, понятен уже из названия. Дело в том, что в Петербурге-Ленинграде долгие годы проводился фестиваль искусств «Белые ночи», а, возможно, проводится и до сих - просто я теперь как-то перестала следить за подобными событиями… Так вот, я и остальные участники фестиваля решили напомнить жителям нашего города, что ночи бывают не только белыми, но и темными. Ночь ведь в принципе вообще не должна быть белой: в этом изначально присутствует какое-то извращение, черный цвет ей гораздо больше подходит. Покойный Тимур Петрович Новиков, как известно, вообще был большим противником всевозможных извращений - как в искусстве, так и в жизни. Я, естественно, с ним в этом до сих пор полностью солидарна. Так что желание вернуться к здоровым чувствам, мыслям и формам самовыражения и было главным, что нами тогда двигало. Что, в общем-то, и предопределило и атмосферу всего фестиваля, и реакцию на него со стороны публики и прессы.

19.Расскажите, пожалуйста, о своей книге «Моя теория литературы».

М.К.: Как я уже сказала, эта книга сейчас готовится к печати и должна вот-вот выйти в свет. По сравнению с «Моей историей русской литературы» в ней будет несколько больше метафизики. Хотя я всегда очень опасалась схоластики и стараюсь никогда не отрываться от земли, так что любая теория – достаточно рискованный для меня жанр. Но, надеюсь, я справилась.

20. Есть ли в истории русской литературы автор, исчезновение которого (допустим, умер бы во младенчестве) полностью изменило бы всю линию развития русской культуры, словесности? Могут ли быть такие авторы?

М.К.: Не стоит забывать, что к литературе вообще довольно сложно применить количественный критерий. Численность тут ничего не определяет. Обратите внимание: то, что сейчас называют «великой русской литературой», и вовсе состоит из нескольких личностей, которых можно пересчитать по пальцам. Уберите из этого перечня того же Достоевского, к примеру, - и все, великая русская литература просто перестанет существовать как мировой феномен. Обратное, кстати, тоже верно. Чтобы литература той или иной страны обрела всемирную значимость вполне достаточно появления всего одного какого-нибудь писателя. Вероятно, это связано с тем, что писатель никогда не принадлежит самому себе, а всегда является продуктом своего времени, окружения, языка, наконец. Даже производство хорошего вина требует совпадения целого ряда природных и климатических условий, в которых должна сформироваться виноградная лоза. И все это знают. А на литературу у многих почему- то совсем упрощенный взгляд: будто писатель просто берет карандаш и пишет. Но это не так.

21. Вы планируете продолжить работу над книгами о литературе («Моя история русской литературы», «Моя теория литературы»)? О чем будет Ваша следующая книга?

М.К.: Вряд ли. Мне кажется, что я уже сказала свое веское слово в отечественном литературоведении. Несколько романов я уже тоже выпустила, и даже сборник рассказов. Может быть, мне теперь стоит попробовать себя еще и в поэзии? В последнее время я все чаще задумываюсь над этим. Во всяком случае, название для своей будущей поэтической книги я уже придумала: «Я не поэтесса, но говорю стихами».

Беседовал Д е н и с Ч е к а л о в

истории в деталях

Секс и книги: ответы на вопросы журнала Тime Out

Какие литературные истории о любви произвели на Вас самое сильное впечатление? Почему?

- Наверное, такой историей стала история Любови Яровой - героини одноименной пьесы Константина Тренева. Эта пьеса была чрезвычайно популярна во времена моего детства: ее постоянно демонстрировали по телевизору, даже фильм, по-моему, был, или же, по крайней мере, фильм-спектакль. Главная героиня горячо любит своего мужа, но, узнав, что тот связан с белогвардейцами, сама доносит на него большевикам. То есть фактически жертвует своими чувствами во имя служения идее и государству. Помню, меня ужасно волновала эта коллизия, и я часто задавалась вопросом, смогла бы я сделать что-то подобное, мысленно сравнивала себя с ней. В то время, кстати, еще был достаточно популярен фильм «Сорок первый», снятый по рассказы Бориса Лавренева, где героиня тоже приносит в жертву идеям революции своего возлюбленного. Постепенно эти женские образы у меня даже почти слились в один. А была еще женщина-комиссар с револьвером и в кожаной тужурке из «Оптимистической трагедии». Вот это был уже совсем какой-то феерический образ! Правда, там любовь и вовсе была отодвинута на задний план… В любом случае, героини русской классики на фоне этих женщин выглядят совсем блекло и невыразительно: и Татьяна Ларина со своей преданностью своему престарелому мужу, и даже Анна Каренина, хотя и своевольная, но все равно слишком слабая и истеричная.

Насколько откровенное описание секса в литературе допустимо, по Вашему мнению?

- Мне кажется, что те, кто выступают против чересчур откровенных описаний секса и, вообще, распространения так называемой порнографии, прежде всего, посягают на права малоимущих. Поскольку людям более-менее состоятельным для удовлетворения своих нужд в наши дни никакие литературные суррогаты не нужны. А вот для какого-нибудь бездомного случайная страничка или картинка в газетном киоске, возможно, является чуть ли не единственной радостью в жизни. Так что я против каких-либо ограничений в этой сфере, ибо это всегда проявление агрессии сытых против голодных, под какими бы правильными и красивыми словами подобные кампании ни проводились.

Где проходит грань между эротикой и похабщиной/порнографией в литературе?

-Ну, люди ведь не компьютеры, на самом деле, так что, я думаю, все прекрасно все понимают, поэтому эти бесконечные дискуссии и поиски границы между эротикой и порнографией достаточно надуманны. Другое дело, что человек по своей природе крайне извращен и обожает доставать ближнего, был бы только повод. История мировой литературы последних ста лет показывает, что под запреты попадали, прежде всего, произведения неординарные и новаторские в то время, как совершенно очевидная порнография практически всегда спокойно издавалась и тиражировалась. Мне и самой в своей переводческой практике, например, несколько раз доводилось сталкиваться с подобными ситуациями.
Если же говорить о моих личных эстетических предпочтениях, то когда кто-нибудь за едой громко чавкает, к примеру, то это производит отталкивающее впечатление, как и любое чересчур откровенное выражение человеком своих чувств и эмоций. В полной мере это относится и к литературе. Если писатель прямо и в лоб обозначает свои мысли и переживания, то он ведет себя крайне антиэстетично и, можно сказать, не совсем прилично, даже если это напрямую не касается его интимной жизни. А цензурные слова напечатаны на странице или нет -- не имеет в сущности никакого значения. Я думаю, что искусство вообще призвано учить человека скрываться, прятаться под масками, одеждой, уходить от определений, а не наоборот. Вот если ты вдруг узнаешь, что все любовные сонеты Шекспира, на самом деле, были обращены к мужчине, то тут есть какая-то тайна, игра, драма, юмор, наконец. А вот за стихотворением Пушкина «Я помню чудное мгновение» ничего такого обнаружить невозможно, поэтому мне оно всегда казалось в высшей степени порнографическим, хотя формально это, скорее, легкая эротика, конечно.

Если эротические сцены нужны в литературных произведениях, то, на Ваш взгляд, то для чего? Какую реакцию читателя должны вызывать?

- Поскольку во время эротических сцен персонажи совершают примерно одинаковые телодвижения и действия, то у более-менее начитанного читателя эти сцены должны вызывать что-то вроде здоровой скуки. То есть он может на этих страницах немного расслабиться, подумать о чем-то своем, чтобы потом с новыми силами опять вернуться к повествованию. Если провести аналогию с кино, то эротические сцены в современной литературе вполне способны играть роль рекламных пауз.

Могли бы Вы назвать образцовые, на Ваш взгляд, или Ваши любимые откровенные сцены в литературных произведениях?

-В конце переведенного мной романа Пьера Гийота «Эдем, эдем, эдем» младенец совокупляется с обезьяной, а ползающие вокруг гадюки плюются спермой лежащих вокруг мертвых солдат. Действие романа разворачивается во время алжирской войны. Вот эта сцена, на мой взгляд, близка к совершенству.

Time Out , СПб, №15 (149), 25 июля- 7 августа 2008 года.